Глава IV. Реальность - С. В. Данько Субъективность без субъекта, или исчезающее Я

Глава IV. Реальность



  1. «... Понимаешь, это слово как бумажник. Раскроешь, а там два

отделения! Так и тут - слово раскладывается на два!..»


Предыдущие главы были посвящены анализу идеи «субъекта познания» или, иначе, смыслу философского концепта «я». Теперь рассмотрим другую деталь головоломки — «реальность». Может ли снятие субъективистской трактовки полностью устранить скептицизм? Можем ли мы теперь признать реальность каких-либо фактов наблюдаемого мира и на каких основаниях это допустимо? Или прав был К. Поппер, утверждая, что «реализм в принципе недоказуем»?117

Единственный способ «доказать реализм», или, хотя бы, разобраться в том, что именно «недоказуемо» — разъединить все детали субъективистской головоломки, которых не две («субъект» и «реальность»), а четыре, поскольку оба понятия, как «субъект», так и «реальность» — двусмысленны, нагружены в РТ как эмпирическим, так и метафизическим смыслами.

В концепте «субъект» сплетены понятия эмпирического «я» — как «вещи среди вещей», и метафизического (философского) «я» как «сogito». Так же дело обстоит и с понятием «реальность»: здесь переплелись эмпирический смысл выражения «на самом деле» и метафизический, платоновский смысл концепта «подлинной реальности» как «абсолюта», как вечной и неизменной «сущности». До тех пор, пока все эти смыслы попарно слиты, загадка остается, а разгадка не предвидится. Нам предстоит «расцепить» пары смыслов для каждого из двух понятий.

В отношении первого концепта — мы убедились, что субъективизмне проводит достаточно четкого различия между эмпирическим «я» и cogito, и пока мы придерживаемся обыденной, физикалистской трактовки всего содержания субъективистских теорий, «я» также должно выступать как «вещь среди вещей», в противном случае — неминуемы парадоксы. Но такое «я», как было показано, сразу вписано в реальность и не позволяет уточнить, что в нашей картине мира является реальным, а что — нет.

В отношении философского «я» — мы пока не можем сказать, что это такое, по той причине, что оно проявляет себя в философии не как «нечто», а как «ничто», и хотя философы настаивали на обратном, экспликация скрытых смыслов РТ позволила им возразить. Но пока не ясно, что за этим стоит, что это за странное событие в философии — исчезновение «я». К этому мы еще вернемся, а сейчас приступим к анализу эмпирического содержания понятия «реальность».


§ 1. Эмпирическая реальность. Мур и скептицизм


«...Ничего не поделаешь... все мы

здесь не в своем уме — и ты, и я.»


На заседании Британской академии Дж. Э. Мур выступил «в защиту здравого смысла» и произнес: «вот одна рука, а вот - другая... абсурдно было бы полагать, что я этого не знаю, а только так думаю и что, возможно, утверждаемое мной вообще не имеет места! Ибо тогда с тем же успехом можно было бы предположить, что я не знаю, что сейчас я здесь стою и произношу речь, - что я, возможно, не делаю этого или что не вполне ясно, делаю ли я это!»118

Недвусмысленное выражение «я знаю» неожиданно стало дискуссионным, вызвав сильнейший резонанс в философии. Н. Малькольм тщательно исследует разные случаи употребления данного выражения, и приходит к выводу, что Мур употребляет это выражение неправильно.

«Выражение «я знаю...» используется говорящими для того, что бы выразить свое согласие, убедить собеседника, указать на свою компетентность и т.д. Однако Мур не использовал выражение я знаю... не только ни с одной из этих целей, но также ни с одной какой-либо обычной целью вообще»119. Мур продолжал настаивать, что он правильно употребил это выражение, в соответствии с его обычным, закрепленным в языке смыслом, хотя и в несколько необычной ситуации. В свою очередь Малькольм, ссылаясь на последние работы Л. Витгенштейна, отрицал существование одного-единственного смысла предложения, «неотступно следующего за ним»120. Сам Витгенштейн заметил, что Мур, действительно, употребил выражение «я знаю...» не в его обычном, а «философском» смысле, но в любом случае он употребил его неправильно.

Позиция Витгенштейна состоит в следующем: существуют определенные эмпирические пропозиции (у каждого свои), «которые принимаются нами без всякой проверки и которые, таким образом, играют особую роль в системе наших эмпирических пропозиций»121. Эти пропозиции являются условными, но сомнение в них невозможно, так как усомниться в них - означает усомниться и во всем остальном, что привело бы к полному хаосу122. Они «подобны стержням, вокруг которых вращаются все наши вопросы и сомнения», на которых строится любое исследование123. Фундаментальность этих пропозиций Витгенштейн выразил так: если в их отношении возникнет вопрос о возможности изменить свое мнение, то правильным ответом будет «вы не должны менять свое мнение»124.

Далее он указывает, что приводимые Муром примеры того, что он, Мур, «знает точно» - представляют собой самые пропозиции, сомнение в которых невозможно, и по этой причине выражение «я знаю...» (подразумевающее возможность «я не знаю...») становится неуместным.


Данная дискуссия позволит далее раскрыть трудно различимые аспекты скептицизма, которые приблизят нас к пониманию очередного парадокса РТ.


Представим, что Мур подходит к дереву и заявляет: «я знаю, что это - дерево»125. Действительно ли это выражение употреблено неправильно? Рассмотрим случаи правильного употребления этого выражения, представим, что двое, назовем их А и В, разглядывают карликовое дерево в ботаническом саду:

1. Допустим, ^ А не сомневается в факте «это - дерево», но сомневается в том, знает ли это В. Тогда на вопрос «знаешь ли ты, что это дерево?» В может ответить «да, я знаю, что это дерево».

2. Допустим теперь, что ^ А выражает сомнение: «я не уверен, что это дерево». В может ответить «я точно знаю, что это — дерево.

3. Рассмотрим еще случай: А уверен, что наблюдаемый объект не является деревом. Он сообщает об этом В, используя выражение «я знаю, что это - не дерево». В убежден в обратном, и заявляет, например: «ты ошибаешься, я точно знаю, что это - дерево».

4. И еще один случай: А уверен, что «это - дерево», и убежден (ошибочно) что В об этом не знает. А сообщает: представь себе, «это - дерево», на что В отвечает: «да, я знаю, что это - дерево».

Не исключено, что существуют и другие способы употребления выражения «я знаю», но уже можно заметить, что это выражение подразумевает стремление субъекта продемонстрировать свое знание тому, кто выражает сомнение в наличие этого знания или уверенность в отсутствии такового.

Теперь посмотрим, как употребил данное выражение Мур.

Он произносит «я знаю, что это - дерево», но при этом нет никого, кто выразил бы сомнение в том, что это - дерево, или в том, что Мур это знает; также нет того, кто отрицал бы то или другое. В результате выражение кажется неуместным и даже непонятным. Этим и объясняется справедливое недоумение Витгенштейна, хотя и не только этим, поскольку Витгенштейн оценивал взгляды Мура еще и как реакцию на скептицизм.

В этом отношении недоумение Витгенштейна тоже справедливо, но лишь с одной стороны. С другой стороны, высказывания Мура выглядят несколько иначе, что представляется нам крайне важным для оценки скептицизма в целом.

Позиция радикального скептицизма, против которой выступил Мур, состоит в следующем: не существует объектов, реальность которых была бы несомненной. Эта максима включает в себя и те объекты, которые представляются кому-либо несомненно реальными.126

Рассмотрим в этом ключе пример скептической проблематизации реальности наблюдаемого объекта. Представим скептика, который обращаясь непосредственно к Муру, произносит, показывая на растущее неподалеку дерево: «сейчас я не сомневаюсь, что это - дерево, но не исключено, что я заблуждаюсь и мыслимый мною факт «это - дерево» не является реальным».

Возражения Мура примерно таковы: «данный факт, безусловно, реален, это - действительно дерево, я точно знаю, что это - дерево».

Является ли возражение Мура уместным в данном случае? И да, и нет.

С одной стороны - оно окажется неуместным, если принять, что скептик не выражает:

1. Сомнения в том факте, что Мур (или сам скептик) знает, что это дерево.

2. Отрицания того факта, что Мур (или сам скептик) это знает.

В этом случае дискуссия приобретает абсурдный характер:

Скептик: - Я знаю, что это дерево!

Мур: - Не смешите меня, я точно знаю что это дерево!

Отсюда впечатление, что здесь отсутствуют необходимые условия правильного употребления выражения «я знаю...».

И все же предмет дискуссии существует, поскольку скептицизм, провозглашая сомнение в действительности объекта знания, неявным образом отрицает признанный поначалу факт «я знаю...». И в этой связи возражения Мура выглядят вполне естественно: «вы утверждаете, что мы ничего не знаем наверняка? Это неверно, многое я знаю точно. Например, я точно знаю, что это - дерево. Вы утверждаете, что я сомневаюсь в том, что это дерево? Неверно, я знаю, что это дерево». В таком смысле употребление выражения «я знаю» вполне справедливо.

Не исключено, что противопоставляя скептицизму утверждения типа «я знаю...» Мур улавливал норму естественного языка, согласно которой нельзя утверждать «я знаю, что...», и при этом отрицать действительность самого объекта знания. На основании здравого смысла, он считал утверждение «я знаю...» правильным возражением скептицизму. Но разумнее было бы указать на то, что сами скептики признают, что они знают те объекты, реальность которых они, затем, отрицают. Тогда стала бы очевидной бессмысленность всей этой дискуссии - нет смысла возражать тем, кто считает возможным одновременно знать и не знать, а скептики являются именно таковыми, поскольку считают возможным отрицать реальность объектов даже собственного знания.

Впрочем, Мур, как видно, и сам не заметил, что скептицизм одновременно утверждает и отрицает факт наличия знания и реальность познаваемых объектов, и по ряду обстоятельств это действительно не очевидно: поначалу скептицизм проблематизирует не само знание объекта, а «только» реальность этого объекта. Но, в результате, скепсис в отношении реальности объекта знания распространяется и на факт самого знания. Возникает неявное противоречие, (сопровождаемое перефразированием выражения «я знаю...»): «я знаю, что это - дерево, но при этом не исключаю, что на самом деле это не дерево, а следовательно - я не знаю наверняка, а только думаю (полагаю), что это - дерево».

Загвоздка, таким образом, заключается в том, что Мур отреагировал на скептические аргументы, которые по сути своей противоречивы: с одной стороны, скептик признает наличие знания чего-либо, с другой, косвенно, его же отрицает, на том основании, что несомненное, как нам кажется, знание не гарантирует реальности своего объекта. Поскольку скептик признает факт «я знаю...» — возражение «нет, я знаю...» неуместно, поскольку этот же факт косвенным образом отрицается, то утверждения Мура имеют смысл.

Возможно, Витгенштейн прав в том, что для логики безразлично, что знает Мур127, но, безусловно, для логики не безразлично, что знает сам скептик, когда отрицает реальность каких-либо фактов или ставит их под вопрос. Если скептик одновременно провозглашает как знание, так и сомнение относительно реальности одних и тех же фактов, то для логики это - противоречие.

Данная полемика наглядно демонстрирует противоречие, которое неявным образом присуще всем скептическим аргументам. Наличие этого противоречия привело к тому, что каждая из двух несовместимых позиций (Мура и Витгенштейна) оказалась, одновременно, и справедливой, и несправедливой. Поскольку скептицизм признает наличие знания - прав Витгенштейн (но не Мур), поскольку отрицает - прав Мур (но не Витгенштейн).

Ну, а если скептик заявит, что речь идет не о знании, а о нашей убежденности в каких-либо вещах, в которых мы сейчас, вроде как, не сомневаемся, но сомнение в них возможно? Он будет рассуждать, например, так: «я убежден сейчас в том, что наблюдаемый за окном светящийся круг — луна, а не фонарь. Но чувства нередко обманывали меня, и нет никаких гарантий, что это не происходит сейчас». Есть ли способ опровергнуть такой аргумент?


§ 2. Невозможное сомнение


«В иные дни я успевала поверить

в десяток невозможностей до завтрака!»


Любой закоренелый скептик, не проникший в глубину логики и интуиции Витгенштейна, скажет, что не так трудно опровергнуть все «фундаментальные пропозиции» (см. выше), хотя бы на том основании, что эти пропозиции нам снятся. Если Витгенштейн не видит возможности сомневаться, что в данный момент беседует со своим старым другом128, то скептик видит такую возможность, поскольку вся эта ситуация может Витгенштейну сниться, или, например, на месте старого друга может оказаться некто, успешно выдающий себя за него. И если дело лишь в том, что никто не должен «менять свое мнение», что это приведет к полному хаосу и мы перестанем понимать, что говорим, то со скептиков довольно, что они вообще могут это сделать, пусть даже с такими роковыми последствиями, т.е. — сомнение все еще возможно.

Но что вообще такое «принципиальная возможность сомнения»? Судя по всему, это принципиальная возможность допустить, что некий объект (или некий факт) не имеет места. Но разве констатация такой возможности в отношении какого-либо факта не является выражением уже имеющегося сомнения в том, что этот факт имеет место? Заметим, что выражения «я уверен», «я не сомневаюсь» и т.п. используются в языке в тех случаях, когда знание не является исчерпывающим и возникает необходимость составить собственное мнение. Как правило, употребление этих выражений сопровождается признанием возможности заблуждения, признанием вероятности иного положения дел. Если эта вероятность полагается ничтожной, говорят о «глубочайшей уверенности», о том, что «нет ни малейших сомнений» и т.п. По мере повышения этой вероятности говорят «почти уверен», «не уверен», «сильно сомневаюсь», и т.п. Когда же эта вероятность полностью исключается, говорят не о собственной убежденности в каком-либо факте, а о самом факте (например, глядя в окно, естественно констатировать факт «идет дождь», но не факт «своего глубочайшего убеждения в том, что идет дождь»). Словом, если некто считает нужным провозгласить собственную убежденность в чем-либо, значит он осознает отсутствие полного и окончательного знания о соответствующем положении дел. Выходит, собственная убежденность может быть высказана лишь тогда, когда осознана возможность иного положения дел, и, соответственно, возможность собственного заблуждения, что уже означает некоторую (пусть ничтожнейшую) степень сомнения в том, что предполагаемый факт имеет место. Используемые в таких случаях выражения «у меня нет ни малейших сомнений...», «я абсолютно убежден» оказываются проявлением некоторого лукавства языка, поскольку они показывают обратное тому, что сообщают.

Таким образом, сомнение полностью отсутствует именно в тех ситуациях, в которых нельзя говорить «я в этом не сомневаюсь», или «я в этом убежден», и, поскольку оно полностью отсутствует, оно, в определенном смысле невозможно, но лишь потому, что мысль о его возможности должна опираться на уже состоявшееся допущение иного положения дел, что уже означает наличие сомнения. Иначе говоря, нельзя утверждать возможность сомнения и, одновременно, отрицать его наличие в том же отношении; если сомнение возможно, то это означает, что оно уже есть. Его степень может быть минимальной, однако зафиксированная возможность сомнения всегда уже реализована.

Нетрудно догадаться, что двусмысленность ситуации, с которой пришлось столкнуться философам-аналитикам, имеет тот же источник, что и парадоксальность общего принципа РТ, а именно — критический метод Декарта, метод радикального сомнения. В этой связи еще раз посмотрим, как ставит вопрос Декарт.


Пребывая в поисках абсолютной достоверности, Декарт обращается к тем фактам, которые «кажутся» несомненными.

Сейчас я не сомневаюсь в некоторых вещах, но таковы ли они на самом деле? Сейчас я уверен, что сижу в халате возле камина, но действительно ли это так, ведь не исключено, что это всего лишь сон?129

Именно так поставил вопрос Декарт, и вся дальнейшая европейская философия искала на него ответ.

Обратим внимание, что Декарт не нагружает слова «уверен», «реально», «на самом деле» явными философскими смыслами. Отсюда подкупающая простота вопроса, в таком же смысле его мог бы задать ребенок, впервые увидевший изображение жирафа и усомнившийся, что такие странные животные существуют на самом деле.

Но если, допустим, пониманием провокационного вопроса мы обязаны только здравому смыслу, естественной интерпретации всех используемых при его постановке выражений, то мы вправе исследовать его на тех же основаниях.

И тогда мы совсем перестаем понимать этот вопрос, поскольку он как раз и относится к тем фактам, сомнение в которых отсутствует: «я знаю, что сижу в халате возле камина, но действительно ли это так?» (иначе: «...но знаю ли я это?») Выражение «действительно ли это так» подразумевает сомнение в том, что это так, в то время как в первой части вопроса сообщается об отсутствии сомнения.

В поисках того, в чем невозможно сомневаться, Декарт, по ряду причин, отбросил факты, в которых он действительно не может сомневаться, по крайней мере, в эмпирическом смысле. Это факты, в которых он (по собственному признанию!) уже не сомневается, поскольку возможность сомнения уже означает его наличие, отсутствие сомнения исключает его возможность (см. выше). Не учел он их, в частности, потому, что реальность, которую он искал, не сводилась к эмпирической реальности вещей. Но это обстоятельство было глубоко скрыто, возможно, даже для самого Декарта.

Таким образом, картезианский вопрос содержит в себе не выраженную тавтологию, по сути, это вопрос о том, реальны ли реальные объекты, или, иначе, являются ли объекты (или факты), которые я знаю, теми объектами, (или фактами), которые я знаю. Поскольку же этот вопрос допускает возможность, что реальные объекты не являются реальными (и объекты, которые я знаю, не являются объектами, которые я знаю), он подразумевает скрытое противоречие.

Эта особенность камуфлируется указанной выше спецификой естественного употребления выражений «я уверен», «я не сомневаюсь» и т.п. Как было показано, это - «выражения-оборотни», так как в живом контексте они противоречат тому, что показывают. Если сомнение действительно отсутствует, то эти выражения не употребляются, в них нет необходимости, если же они употребляются, то, по сути дела, они сообщают как раз о наличии сомнения, а не о его отсутствии.

Сообразуясь с поставленной задачей обосновать правомерность радикального сомнения, Декарт привлекает ситуации, в которых отсутствует обычное сомнение. Но в таких ситуациях либо вообще неуместно говорить о наличии знания, либо, при определенных, указанных выше условиях, можно сообщить кому-либо о его наличии (см. выше). Но никак нельзя, не впадая в полную бессмыслицу, говорить: «я знаю, что это дерево, но действительно ли это так?»

Поэтому Декарт, интуитивно повинуясь требованиям естественного языка, подменяет это выражение другими: «я убежден», «я не сомневаюсь» и т.п. На первый взгляд, подобными выражениями Декарт лишь подчеркивает отсутствие сомнения, но с учетом сказанного можно заметить, что их употребление образует совершенно иной контекст, превращающий отсутствие сомнения в его присутствие.

Но как же тогда быть со всеми критическим аргументами Декарта, которые в разных вариантах до сих пор актуальны для гносеологии? Разве они не показывают, что отсутствие сомнения не может гарантировать реальность соответствующих фактов? Нет, не показывают, поскольку они не приложимы к тем ситуациям, в которых нет сомнения в каких-либо фактах: любое приложение аргумента такого рода сразу будет означать, что мы сомневаемся в тех фактах, в которых не сомневаемся.

Вообще в русле рационализма стабильно просматривается эмпиристская интерпретация истины, силящаяся обнаружить сущность в сущем, в фактах. Философия как бы взывает при этом к некой магической силе, которая позволила бы раз и навсегда очертить область абсолютных, неопровержимых истин-фактов, железно установить, какие факты необходимо имеют место, какие вещи действительно существуют. В таком ключе рассуждали и рассуждают многие рационалисты, в том числе, например, Рассел, о чем свидетельствует цитата, приведенная в самом начале.

Разорвало порочный круг достигнутое Витгенштейном понимание сущности нашего языка как выражения формы нашей жизни. Витгенштейн показывает, в каких случаях сомнение перестает соответствовать практике реальной жизни, и выражение сомнения оказывается нарушением стихийно усваиваемых правил употребления языка. Сигналом к тому, что произошел незаметный переход к «холостым вращением языковых механизмов»130 может быть отсутствие мыслимой возможности «продолжить исследование», что-либо предпринять для устранения «сомнения». Таковы, очевидно, приведенные выше примеры Декарта и Мура: что, в самом деле, мог бы предпринять Декарт после того, как множество раз ущипнул себя за щеку?

Второй, не менее важный аспект — нет смысла упорствовать в сомнении, которое никак не согласуется с событиями нашей жизни, и не случайно Декарт особо подчеркивал, что не собирается привносить свой «метод» в обычную жизнь.

Кроме того, как мы выяснили, язык сам ставит ограничения искусственному сомнению, и для того, чтобы утвердить «метод» - приходится отступать от обычной языковой практики, что, собственно, и происходит в РТ.

Напрашивается вывод: сказать о реальности больше, чем сообщает здравый смысл — невозможно. Это означает, что философия столетиями разрабатывала пустую жилу, не надо быть философом, чтобы замечать реальность реального, и опровергать реальность в случае ошибки или заблуждения. Следует ли считать вопрос закрытым?


0031674979428033.html
0031845380583634.html
0031914195336454.html
0032012814899103.html
0032222711743594.html